Поделиться

Распечатать страницу
29 февраля 2024

«Бесконечный тест Тьюринга…»

«Бесконечный тест Тьюринга…»

разговор с Ильей Сергеевичем Демаковым, учителем истории, директором Горчаковского лицея, о «предельной неопределенности», с которой сталкивается учитель в своем повседневном взаимодействии с ребенком и движении к результату, адаптивности и реактивности среды лицея, образовании длиною в жизнь в экосистеме МГИМО. размышления о внутренних изменениях, которые пришли в жизнь с управленческим модусом, интенсивности процессов и коммуникаций, развитии ресурсов существующей команды как ключевом факторе непрерывности и успеха. наблюдения о том, как человек меняет собой пространство, как юмор способствует взаимообмену и решению задач, а стабильность собственного звучания — общей продуктивности.

— как вы оказались в профессии, почему вы в педагогике, в образовании?

«Мне голос был...» (смеется). В том смысле, что это, конечно, был личный контакт и пример. В каких-то случаях это был голос бабушки, потому что я из учительской династии. Что-то передалось по наследству, я — четвертое поколение учителей в семье. С другой стороны, это был голос наставников, которые были и есть сейчас. Это мои наставники через всю жизнь.

Короткий ответ, как я пришел в профессию, — мне был голос.

— когда случился первый шаг в профессию?

Мой наставник, Сергей Александрович Букинич, позвонил мне и сказал, что нужен учитель на замену, и я вышел. Обычно работа в школе начинается 1 сентября, у меня сложилось 11 января. Так что в школу я пришел как учитель на замену.

— а вы помните свои ощущения, когда вошли первый раз в класс?

Я не помню, конечно, как вошел в этот класс. Отчетливо помню, что было до того. У меня была замечательная коллега, Фаина Львовна Аронс. Она проводила  меня от учительской к кабинету, открыла дверь, заглянула туда, закрыла ее и сказала: «Будут бить — кричи».

С этого начался мой первый урок (смеется).

— очень интересно. вернемся в сегодняшний день. поговорим про лицей: что для вас лицей?

Формально это, конечно, большой проект. Это интересное начинание, ради которого можно действительно поменять город и школу, в которой проработал больше десятка лет. В каком-то смысле сменить профессию с учительской на административную. Это проект, который оказался настолько значимым и глубоким, что все это можно было изменить для того, чтобы он стал частью моей жизни.

— почему вы рассматриваете его как проект?

Я на это переношу то, как сегодня устроена школа, как мы сейчас учим детей. То, как нас учили и как мы сейчас учим, — это очень разные подходы. Я бы сказал, принципиально разные.

Мы учились для того, чтобы приобрести дело всей жизни. Сейчас мы совершенно не это делаем. Мы можем приготовить к профессии первого выбора. Все настолько подвижно вокруг нас, что мы ребенка учим все время пересобирать этот кубик Рубика.

И в части подхода к школе тоже вижу ее именно как проект. Горчаковский лицей будет пересобираться разными командами так же, как кубик Рубика. Вот сейчас его собирает одна команда и соберет его в какой-то комбинации, потом неизбежно будет нужно новое качество, и новая команда будет собирать его по-другому.

— как лидер команды, каким вы видите промежуточный результат работы вашей команды? в чем будет успех?

Когда Роман Игоревич Котов ставил мне задачу, она в очень обобщенном виде звучала так — «обеспечить новое качество». Новое качество среды, новое качество кадров, новое качество образования. Там, где мы имеем дело с новым мышлением команды, там мы скорее подошли к результату.

— а если вернуться к истокам, для чего создавался лицей?

Как классический предуниверсарий, таким он и остается. Он создавался для того, чтобы можно было воспитывать мгимовца на любом этапе развития человека. Мгимовцем родиться нельзя, но можно оказаться в культуре МГИМО, в этом сообществе, чтобы образование длиной во всю жизнь могло быть реализовано в том числе и в среде МГИМО.

Это такая цель, к которой движешься непрерывно. Чтобы быть в контуре МГИМО, нам нужно все время соответствовать тому, что сегодня представляет собой университет.

МГИМО — очень подвижная система. И, конечно, по завету белого кролика мы должны бежать в два раза быстрее, чтобы просто соответствовать этому статусу. Мы — часть экосистемы.

— почему в лицее хорошо, что притягивает детей, учителей?

Опять-таки это очень мгимовская история. Ответ — команда и сообщество. Бывают такие школы, которые поражают разнообразием, инфраструктурой. Бывают проекты, которые уникальны своим содержанием, например, классическая гимназия, где учат латынь и древнегреческий.

У МГИМО в этом смысле более гибкая стратегия, потому что основное, ради чего мы тут существуем, — это ради того, чтобы делать живое, самообучающееся, мотивирующее сообщество, которое встроено во всю окружающую жизнь.

Вот поэтому сюда и приходят, потому что мы в этом смысле гибкие, адаптивные и стремимся в каждый момент времени быть такими.

Мы — не что-то константное. Вернее, к нам идут не потому, что мы укладываемся в какой-то один способ, одну форму деятельности или взаимодействия, а потому, что мы развиваемся в культуре этой адаптивности.

— за этим идут. а почему остаются?

И поэтому же остаются: благодаря гибкости среды и способности команды мгновенно реагировать на появляющиеся вызовы. Возьмем как пример необходимость адаптироваться к большой «восточной» повестке: все только начали говорить про актуальность разворота на восток, а мы усилили наш «восточный» трек буквально за один учебный год.

Этот трек стал неотъемлемой частью нашей культуры. То, насколько быстро мы можем реагировать на запрос, наша адаптивность — это главная черта нашей культуры, нашей команды.

— вы пришли в лицей три года назад. что является предметом вашей профессиональной гордости как управленца?

Стабильность команды. Лицей меняется довольно сильно и довольно быстро и в измерении того, как мы учим, чему мы учим и в подходах к процессу обучения. Все эти перемены очень серьезные, они возможны за счет того, что их реализует одна и та же команда, которая способна научиться, понять направление, быстро приобрести компетенции и превратить их в качество — это, конечно, самое главное.

Главный предмет гордости в том, что мы добиваемся результатов, развивая ресурсы существующей команды.

— как бы вы охарактеризовали свой стиль управления?

Мой управленческий стиль связан с тем, что я развиваю мотивацию людей, которые со мной работают. То есть лицей, в этом мое глубокое убеждение, управляет собой сам, моя роль — направлять мотивацию этого развития.

Лицей работает сам, управляется сам, живет сам, меняется сам.

Много профессиональных людей делают свою работу и договариваются друг с другом. Для того чтобы все эти процессы складывались в целостную картину, имели единый вектор и превращались в «качество»,  нужно поддерживать мотивацию.

— мы поговорили с вами как управленцем, перейдем к ипостаси учителя. зачем современному ученику учитель?

С ним можно поддерживать живой разговор. Как, например, тестируют искусственный интеллект, с момента появления первых компьютеров. Знаменитый тест Тьюринга. Когда контрольная группа общается с каким-то количеством операторов и не знает, кто из них — живой человек, а кто — машина. Если группа экспертов сходится на том, что они говорили с живым человеком, а это была машина, то машина прошла тест Тьюринга. Так вот, как правило, искусственный интеллект тест не проходит.

Нужен ребенку учитель ровно по этой же причине: потому что это такой бесконечный тест Тьюринга. Чтобы ребенок мог развиваться и жить в мире, который его окружает, ему нужен какой-то ординар человеческих качеств, то есть значимый, живой, эмоциональный  взрослый, носитель культуры, некий культурный образец, такой ординар живого человека.

— будучи победителем конкурса «Учитель года», вы встречаетесь с огромным количеством педагогов в маленьких и больших городах, в передовых и консервативных школах. основываясь на этом опыте, можно ли сейчас сказать, каким должен быть идеальный учитель? что важно для учителя?

Здорово, мы сбежали от слова «должен», потому что я начинаю «дергаться», когда слышу формулировку «учитель должен». Было такое исследование давным-давно, которое показало, что в родительских чатах самое частое слово, которое согласуется со словом «учитель» — это «должен». Очень много всяких требований к нашей профессии, и они, конечно, избыточны.

— и что же важно для учителя?

Лучше отказаться именно от этого подхода, что мы предзадаем учителю какой-то определенный набор качеств.

Особенность нашей работы в том, что мы в отличие от врача можем, а, вероятно, и должны работать не по протоколу. Потому как мы имеем дело не просто с личностью ребенка, мы имеем дело еще и с социальным организмом. Это многомерное пространство — личностное, социальное, психологическое, какое угодно. Суть нашей работы заключается в том, что мы должны «сгодиться» для этой изменчивой конструкции. Какие свойства нужны кому — кто знает. Может быть, на баяне сыграть, а, может, — по душам поговорить. Поэтому нас в школе много, потому что мы годимся только с какой-то определенной своей стороны.

— кажется, родители пишут, что учитель «должен», чтобы сбалансировать ожидания от ребенка.

Тезис, с которым я живу, который я все время пытаюсь доказывать — себе, конечно, и особенно родителям: «Ребенок не живет на радость маме. Ребенок живет сам по себе». Часто повторяемая популярная фраза сегодня — ребенка не надо воспитывать, нужно обязательно любить, дальше он как-нибудь сам справится.

Так же и с учителем. Наша работа с ребенком — это область предельной неопределенности. И что-то жестко прописывать  — заведомо проигрышный сценарий.

С другой стороны, конечно же, эта сфера регулируется, должны быть правила игры, для этого у нас есть закон, стандарт и программа.

Но мы сейчас говорим о процессной стороне того, что мы с ребенком делаем. Тут нельзя регулировать избыточно.

А  что касается того, каким должен быть учитель, — разным.

— к слову, как вы выстраиваете взаимоотношение с родителями?

Это всегда очень сложный момент. С родителями важно говорить, при этом важно напоминать о том, что в школе работают профессионалы. И не стоит обижаться, когда учитель говорит, что он лучше знает, что делать с ребенком.

Во-первых, потому что сейчас учитель видит ребенка чаще, чем родители. Ребенок в школе проводит большую часть жизни, а фактически всю свою жизнь, потому что после школы он еще делает уроки и думает о том, что будет завтра.

Это не значит, что не нужно участвовать в процессе — непременно нужно. С пониманием, что учителя — это профессионалы, они учатся, набираются практических навыков, работают в команде, чтобы с разных сторон понимать и поддерживать ребенка.

Навык взаимодействия с ребенком не появляется вместе с этим ребенком. Родительство — это своего рода профессия, и ее нужно постигать. То есть если вы являетесь родителем, если вы родили этого ребенка, это совершенно не значит, что вы знаете, что с ним делать. Это не автоматически сообщающийся навык, потому что он не биологический, он профессиональный.

Наше взаимодействие с ребенком — это континуум, постоянные наблюдения с разных сторон, совместная постановка целей и движение к ним.

 — бывает же так, что ребенку в какой-то момент неинтересно в школе?

Нет, такого не бывает. Для ребенка обучение — это естественный ход жизни, потому что никакой другой жизни у ребенка нет.

Бывает иногда человеку неинтересна жизнь, но это какая-то критическая ситуация, требующая вмешательства. Поэтому ребенку не бывает неинтересно в школе, если ему интересна сама жизнь.

Бывает, конечно, скучно на уроке, и это очень важно осознавать учителю. Допустим, у меня урок, как у Гоголя в «Ревизоре», по Александру Македонскому, я что-то там планирую — «стулья ломать». А у ребенка после меня любимая геометрия, а до меня был обед, и он вообще влюблен, не выспался, у него послезавтра экзамен, и он поссорился с соседом по парте. И вот на фоне этих объективно важных вещей я с Александром Македонским. И мой порог, мой высший результат, которого я могу достигнуть, — это что время, проведенное со мной, будет не бессмысленным для ребенка.

Суммарный эффект на ребенка оказывается значительным потому, что у нас 12 500 этих уроков. То есть этих 12 500 моментов оказывается достаточно, чтобы сложились контексты, когда вдруг мой Ломоносов стал важнее, чем отношения с соседом по парте. Этих совпадений достаточно, чтобы сформировать личность ребенка.

Совершенно однозначно, что каждый отдельный урок не влияет на ребенка, не меняет его и не формирует его сам по себе. Существует огромное количество отдельных взаимодействий, которые формируют ребенка.

— ваши рассуждения натолкнули меня на вопрос об эффективности: лицей живет в парадигме рейтинга, оценки результатов, ранжирования — насколько это влияет на мотивацию детей? не выхолащивает ли это процесс обучения?

Нисколько не выхолащивает, это как раз форма и способ стимулировать внутреннюю свободу ребенка. Мы сразу даем предельно простые правила, которые дают возможность «добежать» до них любым способом, который ребенку внутренне комфортен. То есть ты можешь достичь высокого балла рейтинга, будучи олимпиадником и членом школьного самоуправления, а можешь потому, что ты хорошо делаешь домашнее задание и получаешь пятерки.

Все эти внешние показатели настолько просты, что они не требуют от тебя ресурсов и усилий, чтобы их освоить. И в этом смысле система оценки должна быть такой, чтобы она сама по себе не поглощала ресурс ребенка.

Ребенок привыкает к тому, что есть определенные условия, система правил. В какую бы игру ты ни  играл,  нужно знать ее правила, чтобы выиграть.  В какую бы потом ты систему ни попал, ты будешь понимать ее принцип.

— богатая среда лицея позволяет выбрать подходящий ему способ?

Это и есть самая важная миссия школы. Глобально школа — это такое пространство для ребенка, где он знакомится с правилами безопасно для себя. Если он не наберет нужное количество баллов, его могут отчислить. Мы понимаем, что могут быть ситуации в его взрослой жизни, когда знакомство с тем или иным правилом может обернуться для него опасностью.

— среда лицея — про непрерывное развитие учителей и учеников, про веру в человека, про то, что каждый может ошибиться и измениться. что стало вашей главной трансформацией за время работы здесь? что в вас изменилось?

Кажется, что многое. Совсем поменялся профессиональный профиль: в смысле набора навыков я умею совсем не то, что я умел в 2020 году. Это самое простое и внешнее изменение.

Внутренне человека очень сильно меняют интенсивные коммуникации, личное взаимодействие с другими людьми.

Здесь они совсем другие, они проходят в очень широком диапазоне, моя работа сейчас на 80% состоит из общения с людьми. И естественно, что это очень сильно трансформирует личность.

— это скорее констатация, а если углубиться немного в диагностику — благодаря интенсивности этой коммуникации каким вы стали?

Еще спокойнее, потому что к этому располагает коммуникация, которая здесь развивается. Кстати, юмор у меня изменился (смеется), он стал более спонтанным, и его стало больше. Здесь, в этой команде, это очень откликается.

Юмор — это быстрый способ перенести эмоцию от одного человека к другому.

Ритм нашей работы высокий, всяких эмоциональных моментов много. Поэтому нам важно быстро обмениваться эмоциями, которые сами по себе помогают двигаться в текущих задачах.

— при такой интенсивной работе и образе жизни в целом юмор важен?

Во многом да. Если работаешь в команде с человеком, который все время боится, через какое-то время начинаешь бояться вместе с ним. Поэтому если взаимодействуешь с человеком, который переносит на тебя свое вдохновение за счет эмоциональной легкости и в целом какое-то настроение подъема, то это комфортная основа для рабочей коммуникации.

— что для вас еще является точкой опоры и источником вдохновения?

Все довольно стандартно. Опора — в команде, вдохновение — в уроках. Поэтому мы все ведем уроки. Когда я слышу, что в какой-то школе директор запретил своей управленческой команде вести уроки, я сразу вспоминаю слова Наполеона: «Когда мне говорят, что в стране правит добрый король, я говорю: какое неудачное у них правление». Я думаю, как им не повезло, потому что это ограничение убивает все живое.

Всякий человек, который работает в школе, должен выходить к доске. Внутри школьной команды границы появляются ровно тогда, когда кто-то перестает выходить к доске.

Как только ты перестал входить в класс, ты провел границу между собой и детьми. Как только ты перестал входить в класс, ты провел границу между собой и теми учителями, которые делают это ежедневно. И дальше эти границы только плодятся.

— помимо детей, уроков, команды, что еще вас увлекает? насколько я знаю, вы много читаете, смотрите фильмы, ходите в театр, оперу, балет. это часть какого-то отдохновения?

Это прежде всего для уроков. Учитель к уроку готовится из опыта. От учителя к учителю и от поколения к поколению годы жизни Ломоносова не меняются, но почему-то у каждого учителя в разных поколениях урок про Ломоносова выглядит по-разному. Это происходит, потому что мы преподаем все что угодно — начертательную геометрию, коллоидную химию — опираясь на собственный опыт. Потому «единицу знания»  необходимо поместить в какой-то контекст, чтобы это было понятно детям. Потому что смысл урока в том, чтобы они поняли, что я пытаюсь сказать. И вот чтобы они поняли, мне надо перенести это через личный опыт. То есть весь урок заключается в том, что я одну и ту же «единицу знания», которая циркулирует 500 лет, а если мы говорим про геометрию, то 5000, передать этим конкретным детям, которые сейчас сидят в классе. Вся эта история выстраивается вокруг личного опыта. Поэтому, чтобы он был, надо ходить в балет, читать книги и смотреть советское кино. Это мой способ. Так я готовлюсь к урокам. К примеру, у меня сегодня был урок про внешнюю политику Елизаветы Петровны. Как мне накануне готовиться? Про семилетнюю войну себе конспект писать?! Чтобы провести урок, я ее неплохо помню. Я не этого добиваюсь. Мне нужно воссоздать вот этот объем вокруг, который мне позволит сделать урок.

У кого-то еще это будет балет и керамика, у другого что-нибудь еще, кто-то пишет стихи в стол.

Я вспоминаю своих коллег. Это была супружеская пара. Она была учительницей математики, а он — физик. И она его ненавидела страшным образом, потому что ее подготовка к уроку выглядела как прорешивание задач. Это значит надо было просто сесть за стол и решать. И по-другому никак. А его подготовка выглядела так, что он ложился на диван в учительской, смотрел на потолок и шел на урок. Потому что в это время он работал с какими-то другими вещами в голове. Ему надо было понять, какую гирю к какому динамометру он сейчас привесит. Для этого ему надо было какое-то время полежать на диване.

— что вы цените в людях?

Думаю, что все-таки общее настроение. В человеке ценно, когда с ним можно взаимодействовать, когда он не перегорожен со всех сторон. Когда он транслирует настроение, желательно положительное, тогда все получится. Ценю способность к диалогу — эмоциональному, устному, рабочему, любому.

Имеется в виду, что человек в принципе дает возможность находиться с ним в каком-то диалоге. Мой наставник Сергей Александрович Букинич давал именно такую возможность. Суть его наставничества был в том, что ты понимаешь, что что-то у тебя не получается, и в тот момент, когда понимаешь, что не работает, просто идешь к нему на урок, наблюдаешь и пытаешься сам себе объяснить, в чем разница. Таким образом он учил задавать вопросы к собственной педагогической практике. Он мог, конечно, с тобой и обсудить, но предполагалось, что ты сам сформулируешь предмет разговора.

Это было такое наставничество как камертон в оркестре: чтобы начать играть по нотам, нужно было сначала послушать от чего. Вот он такой камертон. То есть понимаешь, что не попадаешь, идешь слушаешь, возвращаешься и попадаешь. Или если не попадаешь, ходишь до тех пор, пока не начнешь попадать. Это еще один пример того, как человек давал возможность находиться с собой в диалоге. Вот это ценю в людях!

— как интересно, про камертон.

Ну, метроном.

— камертон — прекрасно. это как раз некая сила, некий эталон, сильная сторона. в чем вы камертон для других? в чем ваша сила?

Я транслирую некоторую стабильность. Звук с одинаковой частотой всегда есть. Он просвечивает через любой шум. Для разных людей это разное, но в чем-то я транслирую вот этот ритм. Кому — в чем, не знаю.

— а чему хочется научиться?

Радость проектов, в которых я сейчас работаю, в том, что мне не надо формулировать специальный ответ на вопрос. У меня постоянно есть какой-то набор задач, которым надо учиться. В этом привлекательность проекта, что мне не надо специально задумываться, что бы мне хотелось освоить. Среда мне всегда дает в изобилии.

— а если про внутренний импульс? чему бы вы хотели научиться?

Я все время хочу совершенствоваться в языках. Может быть это такое подспудное. Мое дело — это разговаривать с людьми. Подспудное выражается в том, что я технически, механически хочу лучше овладеть языком. Неважно, каким. Может быть так реализуется неосознанно этот дефицит. Если твое дело договариваться с людьми, то тебе нужно постоянно совершенствовать инструмент, с помощью которого ты это делаешь.

— вы много общаетесь с людьми. можете ли припомнить какого-то ребенка или ситуацию, которая вас изменила?

Это довольно типичная история. Когда ты первый раз слышишь распространенную связанную речь ребенка, это всегда открытие. Ты не подозреваешь, как правило, что так бывает. Это всегда бывает сверхожидание. Ты никогда из этого угла не ждал никакого звука, а тут насыщенная, связанная,  глубокая мысль. Ты думаешь, откуда, что это? Надо что-то делать. У тебя «освещается» этот угол, понимаешь, что тут нужно что-то специальное. За этим же сразу стоит интерес ребенка.

— о чем мечтает «метроном»?

Сейчас выспаться (улыбается).

Интервью провела Валентина Беломестнова

Поделиться